Лютеранская церковь


Служение в Вере.
Лютеранская церковь в блокадном Ленинграде.


Веселый оживленный Невский. Примерно первая треть. По его чётной стороне, немного в глубине от красной линии, стоит изумительно красивое здание немецкой евангелическо-лютеранской церкви – Петрикирхе. Это здание, эта церковь очень-очень много значат для меня. Петрикирхе – это связь с моей семьей, семьей петербургских немцев, семьей, почти полностью уничтоженной. Судьба Петрикирхе похожа на судьбу моей семьи. Отличие в одном: Петрикирхе удалось воскреснуть, моей семье – нет. Но мне очень повезло: даже в долгие годы безбожия я была рядом с Петрикирхе, так как жила и работала близко от нее, могла часто видеть любимый храм и вспоминать, вспоминать…

…Мне было 4 года, но я довольно хорошо помню последние богослужения, внутреннее устройство храма, звуки огромного органа, который казался мне огромным живым великаном, и запах. Совершенно особенный запах Петрикирхе. Запах дерева и воска. Мне кажется, я помню его и сейчас. У прихожан были свои постоянные места. Я хорошо помню, где сидела наша семья. А вскоре Петрикирхе закрыли. Не стало дивной музыки, завораживающих проповедей пастора. Не стало близких, родных, кроме двух старых прабабушек. Они обе умерли от голода в первую зиму блокады. Блокада сомкнулась вокруг города уже на третьем месяце войны. Обстрелы, бомбежки, жуткие морозы, кошмарный голод и смерти, смерти…


Но Петрикирхе стояла, как спящая царевна, среди оледенения и снегов вокруг. Мы с мамой почти каждую неделю навещали мою прабабушку Констанцию. Она жила недалеко от Петрикирхе на Большой Конюшенной улице. Мы шли пешком от Петроградской стороны. От Александровского сада через арку Главного Штаба выходили на Невский, тихий, заснеженный, оледенелый, с гигантскими сугробами, давно остановившимися троллейбусами и трамваями, с немногими медленно бродящими похожими на тени людьми. Большинство тянуло за собой детские саночки со скарбом, с бидонами и кастрюлями с водой из Невы, с трупами, завёрнутыми в простыни.

Затем, как правило, сворачивали на Большую Конюшенную и оказывались во дворе Петрикирхе. Обходили храм вокруг. Мама рассказывала мне о Петрикирхе, где крестились, конфирмировались и венчались все члены нашей семьи, о Петришуле, где они все учились, даже мама. Но маме окончить её не удалось, так как Петришуле тоже закрыли.
А однажды при обходе вокруг церкви мама обо что-то споткнулась. Это „что-то“ оказалось трубочкой от нашего церковного органа. „Видно, он тоже умер“, - тихо сказала мама.
Только после этих ритуальных свиданий с Петрикирхе мы брели к бабушке.
Но всё проходит. Кончились ужасы блокады, войны, кончилась пятилетняя жизнь в Сибири. Я снова в Ленинграде и снова могла ходить на свидания с любимым зданием Петрикирхе. Там теперь размещался бассейн. Никогда я не разрешала себе войти в оскорбленный храм. Только смотрела на здание и вспоминала.

Никогда не думала, что когда-нибудь все изменится. Но чудеса бывают! Безусловно, Петрикирхе не та, что прежде. Но она живет полной жизнью. И её намоленные и пропитанные Божественной музыкой стены тоже. И даже орган Вилли Петер занимает место прежнего великолепного великана. И снова звучат хвалебные гимны Богу. Это счастье. Я здесь часто, и всегда мне кажется, что я вижу прежнее убранство и что совсем рядом тени моей погибшей семьи.